Неточные совпадения
— Прошу прощенья! я, кажется, вас побеспокоил. Пожалуйте, садитесь сюда! Прошу! — Здесь он усадил его в кресла с некоторою даже ловкостию, как такой медведь, который уже побывал в руках, умеет и перевертываться, и делать разные штуки на
вопросы: «А покажи, Миша, как бабы парятся» или: «А как, Миша,
малые ребята горох крадут?»
Он начинал дрожать и одну минуту с каким-то особенным любопытством и даже с
вопросом посмотрел на черную воду
Малой Невы.
Он слышал, как его лошади жевали сено, потом как хозяин со старшим
малым собирался и уехал в ночное; потом слышал, как солдат укладывался спать с другой стороны сарая с племянником,
маленьким сыном хозяина; слышал, как мальчик тоненьким голоском сообщил дяде свое впечатление о собаках, которые казались мальчику страшными и огромными; потом как мальчик расспрашивал, кого будут ловить эти собаки, и как солдат хриплым и сонным голосом говорил ему, что завтра охотники пойдут в болото и будут палить из ружей, и как потом, чтоб отделаться от
вопросов мальчика, он сказал: «Спи, Васька, спи, а то смотри», и скоро сам захрапел, и всё затихло; только слышно было ржание лошадей и каркание бекаса.
Стремительность же вперед была такова, что при каждом движении обозначались из-под платья формы колен и верхней части ноги, и невольно представлялся
вопрос о том, где сзади, в этой подстроенной колеблющейся горе, действительно кончается ее настоящее,
маленькое и стройное, столь обнаженное сверху и столь спрятанное сзади и внизу тело.
— Да перестань, что ты извиняешься? — перебил Базаров. — Кирсанов очень хорошо знает, что мы с тобой не Крезы [Крез — царь Лидии (560–546 гг. до н. э.), государства
Малой Азии, обладавший, по преданию, неисчислимыми богатствами; в нарицательном смысле — богач.] и что у тебя не дворец. Куда мы его поместим, вот
вопрос.
Она мешала Самгину обдумывать будущее, видеть себя в нем значительным человеком, который живет устойчиво, пользуется известностью, уважением; обладает хорошо вышколенной женою, умелой хозяйкой и скромной женщиной, которая однако способна говорить обо всем более или менее грамотно. Она обязана неплохо играть роль хозяйки
маленького салона, где собирался бы кружок людей, серьезно занятых
вопросами культуры, и где Клим Самгин дирижирует настроением, создает каноны, законодательствует.
Они называли себя марксистами, но в их суждениях отсутствовала суровая прямолинейность «кутузовщины», и рабочий
вопрос интересовал их значительно
меньше, чем
вопросы промышленности, торговли.
Девица снова начала ставить умные
вопросы, и Самгин, достаточно раздраженный ею, произнес
маленькую речь...
Он смотрел в
маленький черный кружок кофе, ограниченный краями чашки, и все более торопливо пытался погасить
вопрос, одновременно вылавливая из шума различные фразы.
Его волновал
вопрос: почему он не может испытать ощущений Варвары? Почему не может перенести в себя радость женщины, — радость, которой он же насытил ее? Гордясь тем, что вызвал такую любовь, Самгин находил, что ночами он получает за это
меньше, чем заслужил. Однажды он сказал Варваре...
И так
вопрос и взгляд дошли опять до Бабы, но без ответа. «Иногда бывает
меньше, — сказал наконец Садагора, — а в другой раз больше».
— Вольтер в Бога верил, но, кажется, мало и, кажется, мало любил и человечество, — тихо, сдержанно и совершенно натурально произнес Алеша, как бы разговаривая с себе равным по летам или даже со старшим летами человеком. Колю именно поразила эта как бы неуверенность Алеши в свое мнение о Вольтере и что он как будто именно ему,
маленькому Коле, отдает этот
вопрос на решение.
Но
вопрос сей, высказанный кем-то мимоходом и мельком, остался без ответа и почти незамеченным — разве лишь заметили его, да и то про себя, некоторые из присутствующих лишь в том смысле, что ожидание тления и тлетворного духа от тела такого почившего есть сущая нелепость, достойная даже сожаления (если не усмешки) относительно
малой веры и легкомыслия изрекшего
вопрос сей.
Несколько обрюзглое, почти уже сорокалетнее лицо пана с очень
маленьким носиком, под которым виднелись два претоненькие востренькие усика, нафабренные и нахальные, не возбудило в Мите тоже ни малейших пока
вопросов.
Но странно это: и прокурор, и следователь слушали на этот раз как-то ужасно сдержанно, смотрели сухо,
вопросов делали гораздо
меньше.
Но зазвонил колокольчик. Присяжные совещались ровно час, ни больше, ни
меньше. Глубокое молчание воцарилось, только что уселась снова публика. Помню, как присяжные вступили в залу. Наконец-то! Не привожу
вопросов по пунктам, да я их и забыл. Я помню лишь ответ на первый и главный
вопрос председателя, то есть «убил ли с целью грабежа преднамеренно?» (текста не помню). Все замерло. Старшина присяжных, именно тот чиновник, который был всех моложе, громко и ясно, при мертвенной тишине залы, провозгласил...
Но мировая война связана не только с обострением империалистической политики великих держав, — она также очень остро ставит
вопрос о судьбе всех национальностей, вплоть до самых
малых.
Рассуждения эти напоминали Нехлюдову полученный им раз ответ от
маленького мальчика, шедшего из школы. Нехлюдов спросил мальчика, выучился ли он складывать. «Выучился», отвечал мальчик. «Ну, сложи: лапа». — «Какая лапа — собачья»? с хитрым лицом ответил мальчик. Точно такие же ответы в виде
вопросов находил Нехлюдов в научных книгах на свой один основной
вопрос.
— Погоди, Вера! — шептал он, не слыхав ее
вопроса и не спуская с нее широкого, изумленного взгляда. — Сядь вот здесь, — так! — говорил он, усаживая ее на
маленький диван.
Но он был слишком ловкий артист в своей роли, ему не хотелось вальсировать с Верою Павловною, но он тотчас же понял, что это было бы замечено, потому от недолгого колебанья, не имевшего никакого видимого отношения ни к Вере Павловне, ни к кому на свете, остался в ее памяти только
маленький, самый легкий
вопрос, который сам по себе остался бы незаметен даже для нее, несмотря на шепот гостьи — певицы, если бы та же гостья не нашептывала бесчисленное множество таких же самых
маленьких, самых ничтожных
вопросов.
— Это удивительно! но она великолепна! Почему она не поступит на сцену? Впрочем, господа, я говорю только о том, что я видела. Остается
вопрос, очень важный: ее нога? Ваш великий поэт Карасен, говорили мне, сказал, что в целой России нет пяти пар
маленьких и стройных ног.
— Безостановочно продолжает муж после
вопроса «слушаешь ли», — да, очень приятные для меня перемены, — и он довольно подробно рассказывает; да ведь она три четверти этого знает, нет, и все знает, но все равно: пусть он рассказывает, какой он добрый! и он все рассказывает: что уроки ему давно надоели, и почему в каком семействе или с какими учениками надоели, и как занятие в заводской конторе ему не надоело, потому что оно важно, дает влияние на народ целого завода, и как он кое-что успевает там делать: развел охотников учить грамоте, выучил их, как учить грамоте, вытянул из фирмы плату этим учителям, доказавши, что работники от этого будут
меньше портить машины и работу, потому что от этого пойдет уменьшение прогулов и пьяных глаз, плату самую пустую, конечно, и как он оттягивает рабочих от пьянства, и для этого часто бывает в их харчевнях, — и мало ли что такое.
Натурально ли, чтобы молодые люди, если в них есть капля вкуса и хоть
маленький кусочек сердца, не поинтересовались
вопросом о лице, говоря про девушку?
Иона дергает вожжами и чмокает. Двугривенный цена не сходная, но ему не до цены… Что рубль, что пятак — для него теперь все равно, были бы только седоки… Молодые люди, толкаясь и сквернословя, подходят к саням и все трое сразу лезут на сиденье. Начинается решение
вопроса: кому двум сидеть, а кому третьему стоять? После долгой перебранки, капризничанья и попреков приходят к решению, что стоять должен горбач, как самый
маленький.
Что касается внутреннего Мысли, то нет никого, кто мог бы понять, что это такое; с тем большим основанием невозможно понять Бесконечное (Ayn-Soph), которое неосязаемо; всякий
вопрос и всякое размышление остались бы тщетны, чтобы охватить сущность высшей Мысли, центра всего, тайны всех тайн, без начала и без конца, бесконечное, от которого видят только
малую искру света, такую, как острие иглы, и еще эта частица видна лишь благодаря материальной форме, которую она приняла» (Zohar, I, 21 a, de Pauly, I, 129).
Я все ждал разрешения этих
вопросов и инстинктивно бегал и от няньки с ее перьями, и от знакомого ленивого шепота яблоней в нашем
маленьком садике, и от глупого стука ножей, рубивших на кухне котлеты.
— Кажется… Мне кажется странным такой
вопрос, папа, ведь ты знаешь Сергея Александрыча не
меньше моего!
Мне отворила наконец одна баба, которая в крошечной кухне вздувала самовар; она выслушала молча мои
вопросы, ничего, конечно, не поняла и молча отворила мне дверь в следующую комнату, тоже
маленькую, ужасно низенькую, с скверною необходимою мебелью и с широкою огромною постелью под занавесками, на которой лежал «Терентьич» (так кликнула баба), мне показалось, хмельной.
— Конечно, конечно… Виноват, у вас является сам собой
вопрос, для чего я хлопочу? Очень просто. Мне не хочется, чтобы моя дочь росла в одиночестве. У детей свой
маленький мир, свои
маленькие интересы, радости и огорчения. По возрасту наши девочки как раз подходят, потом они будут дополнять одна другую, как представительницы племенных разновидностей.
Не отвечая словами на
вопрос игуменьи, Иван Григорьич с Аграфеной Петровной прежде обряд исполнили. Сотворили пред Манефой уставные метания [Метание — слово греческое, вошедшее в русский церковный обиход, особенно соблюдается старообрядцами. Это
малый земной поклон. Для исполнения его становятся на колени, кланяются, но не челом до земли, а только руками касаясь положенного впереди подручника, а за неимением его — полы своего платья, по полу постланной.], набожно вполголоса приговаривая...
Я нашел кружок из разных элементов, на одну треть не русских (немцы из России и один еврей), с привычкой к молодечеству на немецкий лад, в виде постоянных попоек, без всяких серьезных запросов, даже с принципиальным нежеланием на попойках и сходках говорить о политике, религии, общественных
вопросах, с очень
малой начитанностью (особенно по-русски), с варварским жаргоном и таким складом веселости и остроумия, который сразу я нашел довольно-таки низменным.
И только что я сделался редактором, как заинтересовался тем, кто был автор статьи, напечатанной еще при Писемском о
Малом театре и г-же Позняковой (по поводу моей драмы"Ребенок"), и когда узнал, что этот был студент князь Урусов, — сейчас же пригласил его в сотрудники по театру, а потом и по литературно-художественным
вопросам.
Как отчетливо сохранилась в моей памяти
маленькая, плотная фигура этого задорного старика, в сюртуке, застегнутом доверху, с седой шевелюрой, довольно коротко подстриженной, в золотых очках. И его голос, высокий, пронзительный, попросту говоря"бабий", точно слышится еще мне и в ту минуту, когда я пишу эти строки. Помню, как он, произнося громадную речь по
вопросу о бюджете, кричал, обращаясь к тогдашнему министру Руэру...
А между тем дело идет ни больше ни
меньше как о погубленной человеческой жизни, о чем-то безмерно страшном, где неизбежно должен стать
вопрос: смеет ли подобный оператор продолжать заниматься медициной?
Итак, кто же я на самом деле?.. Этот головоломный, пожалуй, даже неразрешимый
вопрос стал центром
маленькой драмы в моей неокрепшей душе…
В это время я ясно припоминаю себя в комнате больного. Я сидел на полу, около кресла, играл какой-то кистью и не уходил по целым часам. Не могу теперь отдать себе отчет, какая идея овладела в то время моим умом, помню только, что на
вопрос одного из посетителей, заметивших меня около стула: «А ты,
малый, что тут делаешь?» — я ответил очень серьезно...
Я был тогда совсем
маленький мальчик, еще даже не учившийся в пансионе, но простота, с которой отец предложил
вопрос, и его глубокая вдумчивость заразили меня. И пока он ходил, я тоже сидел и проверял свои мысли… Из этого ничего не вышло, но и впоследствии я старался не раз уловить те бесформенные движения и смутные образы слов, которые проходят, как тени, на заднем фоне сознания, не облекаясь окончательно в определенные формы.
Счастливая особенность детства — непосредственность впечатлений и поток яркой жизни, уносящий все вперед и вперед, — не позволили и мне остановиться долго на этих национальных рефлексиях… Дни бежали своей чередой, украинский прозелитизм не удался; я перестрадал
маленькую драму разорванной детской дружбы, и
вопрос о моей «национальности» остался пока в том же неопределенном положении…
Я приставал к нему часто с религией, но тут туману было пуще всего. На
вопрос: что мне делать в этом смысле? — он отвечал самым глупым образом, как
маленькому: «Надо веровать в Бога, мой милый».
Вопрос следующий: как она-то могла, она сама, уже бывшая полгода в браке, да еще придавленная всеми понятиями о законности брака, придавленная, как бессильная муха, она, уважавшая своего Макара Ивановича не
меньше чем какого-то Бога, как она-то могла, в какие-нибудь две недели, дойти до такого греха?
А
вопрос, нерешенный дипломатами, еще
меньше решается порохом и кровью.
Кто же поддержал ласковой рукой бестолкового кадета, когда он, обезумев, катился в пропасть, как не этот
маленький, похожий на Николая-угодника священник, такой трогательно-усталый на великопостных повечериях, такой терпеливый, когда ему предлагали на уроках ядовитые
вопросы: „Батюшка, как же это?
Еще будучи в седьмом классе, он издал
маленькую брошюру по какому-то математическому
вопросу.
И при этом мальчик раздвигал руки. Он делал это обыкновенно при подобных
вопросах, а дядя Максим указывал ему, когда следовало остановиться. Теперь он совсем раздвинул свои
маленькие ручонки, но дядя Максим сказал...
Но и песня смолкала, дрожа в тишине
маленькой гостиной тою же жалобною нотой неразрешенного
вопроса.
А между тем торговка, в форме
маленьких строчек, предлагает ему то грушу, то персик, то фигу, но он на всякий ее
вопрос отвечает односложно: non! [нет!]
Признаюсь, эти
вопросы немало интересовали меня. Не раз порывался я проникнуть в Бельвиль 48 или, по
малой море, в какой-нибудь debit de vins [винный погребок] на одной из городских окраин, чтоб собрать хотя некоторые типические черты, характеризующие эти противоположные течения. Но, по размышлении, вынужден был оставить эту затею навсегда.
По мере продления жизни, и в особенности доброй жизни, ослабевают значение времени и интерес
вопроса о том, что будет. Чем старше, тем быстрее идет время, тем всё
меньше и
меньше получает значения то, что «будет», и всё больше и больше то, что «есть».
Случай этот окончательно разъединил ее с
маленьким уездным мирком; никуда не выезжая и встречаясь только с знакомыми в церкви или на городском валу, где гуляла иногда в летние вечера с отцом, или, наконец, у себя в доме, она никогда не позволяла себе поклониться первой и даже на
вопросы, которые ей делали, отмалчивалась или отвечала односложно и как-то неприязненно.
— Нет, нет, конечно,
меньше. Вы с ними знакомы, и, может быть, даже сама Наталья Николаевна вам не раз передавала свои мысли на этот счет; а это для меня главное руководство. Вы можете мне много помочь; дело же крайне затруднительное. Я готов уступить и даже непременно положил уступить, как бы ни кончились все прочие дела; вы понимаете? Но как, в каком виде сделать эту уступку, вот в чем
вопрос? Старик горд, упрям; пожалуй, меня же обидит за мое же добродушие и швырнет мне эти деньги назад.